Пятница, 24 Марта, 2017
   
(1 голос, среднее 5.00 из 5)

«Путь Стругацких» или «путь Ефремова»: выбор на развилке сценариев будущего
Сергей Кургинян

Источник: альманах «Развитие и экономика», №10, июнь 2014, стр. 198

Сергей Ервандович Кургинян – политолог, общественный и политический деятель, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени»

Тема фантастики уже давно – еще с вышедшего на излете советской эпохи доклада «Постперестройка» – присутствует в аналитических материалах и творческих проектах Сергея Кургиняна. Можно даже сказать, что эта литература является его повседневным рабочим материалом. В каких-то случаях мыслитель использует ее в качестве своеобразного фона для своих концепций. В каких-то – заимствует оттуда те или иные аналогии, позволяющие чрезвычайно метко определять предмет разговора. Ну, а подчас он обращается к фантастике как к своеобразной отмычке к кодам параполитики эпохи Постмодерна. Творчество братьев Стругацких стало предметом внимательного осмысления политолога. В своем театре «На досках» в конце 1990-х он поставил спектакль «Обитаемый остров» по одноименной повести Стругацких. Этот спектакль вызвал многочисленные и неоднозначные отклики в общественном мнении и стал, безусловно, одним из заметных событий культурно-политической жизни позднеельцинского времени. В прошлом номере альманаха мы опубликовали материалы проведенной в редакции беседы, посвященной творчеству Стругацких в связи с выходом в прокат фильма Алексея Германа, снятого по повести фантастов «Трудно быть богом». Тема творчества Стругацких была продолжена и в предыдущей публикации уже настоящего номера альманаха. На этом фоне редакция считает целесообразным представить и иную – отличную от содержащихся в обоих названных материалах – интерпретацию идейного мира Стругацких, изложенную Сергеем Кургиняном в интервью Владимиру Винникову и опубликованную в газете «Завтра» в январе 2012 года. Ниже мы приводим фрагменты этого интервью, содержащие высказывания Сергея Кургиняна.

Редакция

Я не очень хорошо знаю нашу научно-фантастическую литературу, но в эстетическом смысле она для меня делится на очень плохую и просто плохую. Очень плохо писал Ефремов, и просто плохо писали Стругацкие. Я не могу восхищаться тем, как это сделано. Это – не мое. Я воспитан на другой литературе. Я воспитан на Томасе Манне, Уильяме Фолкнере, высокой русской и западной классике. Я – не из технократической семьи. Все мои корни, все мои личные коды – всё связано с гуманитарными науками: с филологией и литературой, поскольку это мать; и с историей, поскольку это отец. Я в этом гуманитарном котле варился и варюсь до сих пор. Мое формальное образование здесь не играет главной роли, оно вторично. Я могу от этой точки двигаться к Борхесу, или – уже с трудом – к Честертону. Но я не могу от нее двигаться в сторону братьев Стругацких. Такой путь для меня попросту закрыт. Это так и никогда не будет иначе. Можно считать это достоинством или изъяном, но к подобного рода литературе я отношусь с некоторым высокомерием. Это не значит, что я с таким же высокомерием отношусь к тем, кто ее любит, кто не мыслит своей жизни, своего существования без нее.

Для меня творчество братьев Стругацких – это не литературное, а социальное явление. И социальное явление огромное, совершенно не соответствующее мизерной литературной составляющей его. Моя оценка этого явления исходит из представлений о том, где было наше спасение и где – наша погибель. Говоря «наше», я говорю, конечно, о советской цивилизации. Внутри Советского Союза сформировались очень дорогие для меня внутренне ценности и группы, которые я называю постиндустриальными или Сверх-Модерном. В основном, конечно, это технократические, научные и другие социальные пласты, в силу абсолютизации марксизма очень отчужденные от мирового гуманитарного контекста, но очень продвинутые и состоятельные в тех проблемах, решением которых они занимались. Для меня это был несомненный актив, «золотой фонд» советского общества по состоянию, скажем, на 1985 год. Я себя к этому активу относил и его рупором в некотором отношении являлся, поскольку мой театр тогда был суперпопулярен именно в этих слоях, которые мы поднимали на революцию.

Да, мы хотели революции в СССР. Мы понимали, что только она может спасти советскую цивилизацию, которая должна перейти в постиндустриальный этап. Для этого нужно было очень мощное доразвитие коммунистической идеологии. И если бы мы в этом преуспели и повели за собой советский технократический актив – я уверен, мы бы жили сегодня в стране «номер один» по всем показателям: экономическим, социальным, культурным. Америка и Китай, как сейчас говорят, курили бы в сторонке. Но для этого нужен был прорыв, возможный только в условиях революции. Революция могла быть «сверху» или «снизу» – это неважно. Либо этот актив должен был возглавлять массы и вести их на прорыв, либо его должна была поддержать некая часть властной советской элиты, на что мы и рассчитывали.

Речь шла о ликвидации тех застойных явлений, которые стали нетерпимыми уже к середине 80-х годов, но под «демократической» вывеской приобрели просто катастрофический характер. Всей этой системы полусонных управленцев, неспособных решать и даже ставить задачи постиндустриального развития, паразитирующих на «сырьевой игле».

Они понимали, что в новом постиндустриальном формате лишатся всего. Что у них нет ни мозгов, ни желания ни для чего другого. Они не понимали, зачем это делать, и – главное! – бессознательно чувствовали, что этот постиндустриальный формат уничтожит их как класс. Что могут делать извозчики в стране автомобилей? Класс извозчиков-бюрократов исторически был заинтересован в том, чтобы автомобилей у нас не появилось. Нет, против собачьих или оленьих упряжек они в принципе ничего против не имели. Но выпускать из рук привычные вожжи – во имя развития, во имя любви к Родине или по какой-то иной причине – они категорически не хотели и не могли. Каждый конкретный человек готов был сто раз освободить свое место и уйти на пенсию или куда угодно еще, чтобы только Родина жила и развивалась, а вот класс в целом – нет, никогда.

Поэтому и нужна была революция. Мы говорили об этом, мы ощущали себя пусть недооформленной, но все-таки партией, так сказать, революционного когнитариата – это тоффлеровский термин, который я готов применять, – и для номенклатуры были к 1985 году, наверное, опаснее, чем все остальные вместе взятые. Номенклатура сформировала несколько колонн. Она, во-первых, отрывала тех, кто говорил о революции, от самого актива, а во-вторых, перемещала актив с революционной повестки дня на какую-то соседнюю, то есть переформатировала его. Одними из участников такого переформатирования были Стругацкие.

Два главных политических субъекта, которые выполняли такое переформатирование, – это академик Андрей Сахаров, который переформатировал всё на либеральную повестку дня, и писатель Александр Солженицын, который переформатировал всё на консервативную повестку дня. И то и другое уже не было революционной повесткой дня – их задача заключалась не в том, чтобы вывести нашу социальную систему на качественно новый уровень, а в том, чтобы ее разрушить. Спрашивается: что дальше? Ответ: а вот как разрушим – так всё и станет хорошо.
Было ясно, что ничего хорошего не будет, новая система не создается, страна развалится, будут обломки, но тем не менее наш актив тянули именно туда.

Стругацкие же в этом процессе выполняли пусть относительно второстепенную, но очень сложную и необходимую функцию, поскольку речь шла о технократах – а основное ядро нашего потенциально революционного актива, этого советского когнитариата, было технократическим. Советская коммунистическая номенклатура боялась гуманитарных наук, потому что развивать их, не развивая обществоведение, было невозможно. А технические науки развивать надо было. Поэтому технократам давали больше участия во власти, денег, социальных благ, чем гуманитарным пластам, которые находились в очень убогом состоянии. Гуманитарный мейнстрим занимали ортодоксы самого худшего разлива или диссидентствующие группы, которые мимикрировали под ортодоксию. Всё что могло и должно было развиваться отправлялось куда-то далеко на отшиб. А те, кто делал ракеты, компьютеры и всё необходимое для защиты от Америки, всё-таки получали свою дозу кислорода. В результате, с одной стороны, советская технократия была живой и энергичной, а с другой – безумно оторванной от серьезной гуманитарной культуры. Но – это уже в-третьих – страстно охочей до оной. И наконец, в-четвертых, – лишенной серьезного гуманитарного вкуса в силу своей технократической односторонности. Сочетание всего этого приводило к тому, что от Стругацких они балдели на счет «раз».

Я знаю, что на Западе существовали большие интеллектуальные фабрики, которые создавали литературную продукцию, в том числе фэнтези, по аналитическим запискам. Я не говорю, что всё фэнтези так писали или что Станислав Лем так писал, но массовое, популярное фэнтези на Западе писалось, как правило, по заказу.

Я не могу сказать, что способен реконструировать аналитические записки, по которым писали Стругацкие. Но и называть их людьми, чуждыми этой игре, я не берусь – мне так не кажется. У меня даже есть определенные основания считать, что это не так. Например, когда нужно разбирать конфликт между КОМКОН-2 и КОМКОН-5, то сразу видно, что эти номера связаны с соответствующими номерами управлений КГБ. Они не хотели от этого очень далеко уходить, и сами вполне купались в «спецаспектах» своего творчества. В этом была своя поэзия, и кайф от этого был: «Мы с ЭТИМ – играем». Они не были чужды этой спецтеме, как не был чужд ей, например, Редьярд Киплинг, Сомерсет Моэм и многие другие. Я не хочу сказать, что это априори плохо, но есть люди, которые бегут от такой тематики, а Стругацкие от нее не бежали и даже шли ей навстречу.

Поэтому я не могу считать их свободными от такой игры, что не является для меня ни плюсом, ни минусом. Я отношусь к этому просто как к индикатору, как к факту жизни. Но мало ли из какого сора «растут стихи, не ведая стыда», – поди ж ты, сделай из аналитической записки роман. Это надо иметь гигантский талант – пусть не художественный, но масскультурный – сделать так, чтобы сотни тысяч людей твой продукт «заглотнули», чтобы, говоря нынешним языком, «пипл схавал». У них получилось своеобразное явление масскультуры, претендующее на высоколобость и даже не чуждое этой высоколобости до конца. Вот с этой точки зрения творчество Стругацких было, можно сказать, гениальным, абсолютно адекватным поставленным задачам. Всё что они делали нашими технократами воспринималось не только как явно и безусловно «свое», но это «свое» было вдобавок пропитано какой-то гуманитарной новизной – а сопоставить эту новизну с гуманитарными революциями на Западе и понять, что осетрина уже не первой свежести, наш когнитариат не мог. И с радостью это усваивал. Они вобрали в свое сознание предложенную Стругацкими – или, вернее, через Стругацких – матрицу, и она там стала работать.


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

Альманах «Развитие и экономика» №14, сентябрь 2015

Захирджан Кучкаров:
«Без концептуального проектирования управляемость не восстановить»

стр. 54

Интервью академика РАЕН, директора Центра инноваций и высоких технологий «Концепт» З.А. Кучкарова альманаху «Развитие и экономика»



Сергей Черняховский.
Романтика и Твердость. Некогда эта страна была значительно сильнее…

стр. 98

Центральный пункт советского наследия и советского мира – это уверенность в том, что мир изменяем, познаваем и созидаем.



Людмила Булавка-Бузгалина.
СССР – незавершенный проект. Семь поворотов

стр. 108

Обращения к историческим и культурным практикам Советского Союза не только не прекращаются, но и становятся всё более частыми.



Владимир Карпец.
Исцеление (от) права

стр. 134

Одним из результатов перестройки стала «правовая реформа», которая фактически означала ломку всей правовой системы под лозунгом «демократизации советского права».



Александр Коврига.
Глобальный кризис и переустройство государственного дела: вспомним камерализм?

стр. 146

В современном мире полномасштабный суверенитет, значимые цивилизационные инициативы и государственная политика импортозамещения возможны лишь при условии мировоззренческой, идеологической самостоятельности, для чего весьма полезными окажутся наследие и исторические уроки камерализма.



Олег Фомин-Шахов.
Русский уклад в XXI веке

стр. 184

У России есть колоссальный властный, экономический, культурный и демографический потенциал, чтобы оказаться стратегической победительницей в противостоянии цивилизаций.

ПОСЛЕДНИЕ КОММЕНТАРИИ

© 2017 www.devec.ru. Все права защищены.
Сейчас 891 гостей онлайн