(1 голос, среднее 5.00 из 5)

Путинская Россия Глеба Павловского
Дмитрий Андреев

Член Международного Совета АИРО-XXI Дмитрий АНДРЕЕВ в масштабе статейной рецензии-размышления рассматривает и параллельно комментирует основные проблемные узлы книги Глеба ПАВЛОВСКОГО "Система РФ в войне 2014 года".

Севастополь ударил по застоявшимся умам.
Василий Ключевский

Генерал! Вас нету, и речь моя обращена, как обычно, ныне в ту пустоту, чьи края – края некой обширной, глухой пустыни, коей на картах, что вы и я видеть могли, даже нет в помине.
Иосиф Бродский

Глебу Павловскому неимоверно повезло. Его книга «Система РФ в войне 2014 года» вышла буквально накануне начала этой самой войны, когда в обстановке сочинской эйфории, как казалось, ничто не предвещало, что мы все-таки ввяжемся в украинские дела. Уже одно такое прогностическое попадание в «десяточку» обрекало сочинение на успех, а его автору гарантировало подобающие лавры. Отсутствие резонанса в СМИ – отсутствие, явно заказанное сверху, чтобы лишний раз не пиарить опального политолога, – естественно, дало обратный эффект. Да, громко эссе не прозвучало, однако адресная аудитория обратила на него внимание и была вынуждена признать, что промахи автора последних лет – это всего лишь неизбежные в жизни любого интеллектуала частные спотыкания, никоим образом не ставящие под сомнение его квалификацию. (Кремлевская обслуга в очередной раз упустила хороший шанс уязвить своего оппонента в пространстве публичной дискуссии, при удачном менеджменте которой, обыгрывая спорные и туманные места книги вкупе со специфической манерой авторского письма, можно было бы продемонстрировать прямо противоположное, а именно – экспертную несостоятельность Павловского.)

Причем сработала не только обложка с названием, которое в силу своевременного угадывания нужного слова становилось индульгенцией, с лихвой искупающей любые содержательные огрехи брошюры. Политологу – и это главное – удалось найти оригинальный язык для описания путинского режима: взвешенный, разумный, без придворных славословий и оппозиционных анафем, безусловно, в чем-то спорный, но вместе с тем новый и, несомненно, гораздо более адекватный, чем все прежние опыты подобного рода. Возможно, это получилось благодаря тому, что автор сумел нащупать действенный способ для преодоления извечного экспертного проклятия: компетентность (а значит, и влиятельность) зависит от информированности, которая, в свою очередь, налагает обет молчания, не позволяющий демонстрировать компетентность, – круг замкнулся. Осведомленный эксперт – как собака на сене. Или глухонемой, жестами, звуками, мимикой – всем чем угодно, кроме членораздельной речи, – объясняющий нечто окружающим – не глухонемым. Эксперты по-разному пытаются подавать сигналы о своей посвященности – не нарушая при этом обета молчания. Легче всего, по Высоцкому, преподносить «сплетни в виде версий». Можно действовать в пропагандистском режиме – нечто обосновывая или наоборот критикуя с опорой на предварительно стравленный эксклюзив, как бы пряча его в мозаике аргументаций. Похожий прием – приготовление «сэндвича», в котором закрытая информация намазывается тонким слоем между данными из открытых источников, скрепляет их друг с другом, придавая такому «бутерброду» товарный вид и не давая ему расклеиться на составные части до того, как он попадет в руки потребителя. Практикуется и перекладывание ответственности за информационные «сливы» на опрашиваемых экспертов. Словом, для одного замка всегда можно придумать несколько отмычек, отличающихся друг от друга не столько конструктивными особенностями, сколько настройками под темпераменты орудующих ими медвежатников.

Павловский же, судя по всему, стал первым в нашем экспертном сообществе, кто взглянул на политический режим последних полутора десятилетий как на функциональную модель – что можно воспринимать как еще один способ преодоления экспертного проклятия. Если для такой модели и требуется эксклюзив, то в минимальном размере. (Недаром ведь все ведущие мировые разведки предпочитают не размениваться на сбор компромата, а именно реконструировать функциональные модели – и поэтому работают преимущественно по открытым источникам информации.) Детальный разбор «Системы РФ в войне 2014 года» требует соответствующего формата – почти такого же, как и сама книга. Поэтому в масштабе статейной рецензии-размышления лучше ограничиться рассмотрением и параллельным комментированием основных проблемных узлов эссе, в целом игнорируя крупицы сведений, почерпнутых автором явно не из СМИ или Интернета.

Как это всё работает

Нынешнюю российскую политическую систему Павловский называет «Системой РФ». Под этим словосочетанием понимается уникальный и не имеющий аналогов ни в отечественной, ни в мировой истории феномен, который начал формироваться еще во время второго ельцинского срока. Окончательно «Система РФ» сложилась с приходом к власти Путина и его ближайшего окружения, или «Команды РФ», – «источника власти», фактически приватизировавшего госбюджет и превратившего его в «собственный инструмент», экспроприировавшего легитимность институтов и потому распоряжающегося ими по своему разумению как чем-то прикладным и казуальным. Именно таким тотальным господством «Команды РФ» автор объясняет и суверенность сегодняшней России: «Команда РФ» попросту узурпировала суверенитет страны и тем самым не допустила, чтобы его узурпировали какие-то там «чужаки». Чтобы легитимировать эту узурпацию на международном уровне, «Команда РФ» придумала «суверенную демократию» – режим, обеспечивающий несменяемость узурпатора внутри России и его предсказуемость вовне ее, своего рода ключ от «входа в мировую повестку». «Команда РФ» аккуратно торговала углеводородами и выплачивала долги, в результате чего Запад признал ее «суверенной силой глобальных масштабов».

Вместе с тем такой суверенитет вовсе не означает независимости от «мировой конъюнктуры». Он наоборот выступает «залогом» в сырьевом экспорте, полностью монополизированном властью. К тому же навязчивое стремление постоянно сверяться с тем, как там на Западе, – эта неизбежная издержка пресловутого особого пути – приводит к бесконечной дурной цикличности. Россия всегда фатально опаздывает с подтягиванием себя до уровня мировых стандартов развития: как только заветная планка путем предельных мобилизаций и колоссальных издержек оказывается достигнутой, «мировая конъюнктура» радикально меняется. Это регулярно ввергает Россию в «катастрофы-перезагрузки», а как только удается из них более или менее выкарабкаться – погоня возобновляется. Настоящий момент не является исключением из этого общего правила: «Команда РФ» не готовит «Систему РФ» к транзиту в новую «мировую конъюнктуру». И тут Павловский делает энигматичную оговорку: «Но это не значит, будто она ничего не делает. Фактор глобальной идентичности властей в Кремле здесь решающий».

Нет-нет, намек вовсе не на какую-то двойную игру «Команды РФ», которая якобы хранит свои авуары на Западе, в чем ее подозревают критики режима: дескать, все разговоры о каком-то там суверенитете и гроша ломаного не стоят, когда первыми лицами можно манипулировать, шантажируя перекрыванием доступа к их состояниям. Или хотя бы просто обнародованием самого факта существования каких-либо счетов не в России. Если бы такой крючок существовал, им Запад в ходе «войны 2014 года» уже давно воспользовался бы. Но ничего подобного не произошло. Свидетельствует ли это о том, что «Команда РФ» ничем не владеет за рубежом? Нет, это свидетельствует лишь о том, что даже если члены «Команды РФ» и располагают активами не в России, то это по каким-то причинам не может быть инструментом их шантажа – а значит, и профанирования декларируемого ими суверенитета. Говоря о том, что «глобальная идентичность» Кремля – это «решающий» фактор, автор имеет в виду совсем другое. А именно – смысловую несвободу российской власти от западных стереотипов, которые остаются непререкаемыми ориентирами и прекрасно уживаются с патриотической и великодержавной риторикой: «Даже препираясь с "евросодомом" Запада, – отмечает он, – Москва зависит от импортной аргументации, прибегая к плагиату идентичности». То есть проблема – в нищете самости, обозначившейся чуть ли не сразу после Сталина и приведшей к предательству советских элит в конце 80-х – начале 90-х.


 

«Населенцы» и элиты

Внутри «Системы РФ» «Команда РФ» управляет народной стихией (Павловский, используя фантастическое оттеночное богатство русского языка, способного метко характеризовать сущности уже по одним их названиям, именует эту стихию собственным неологизмом «населенцы») и держит в повиновении элиты. Причем делает это довольно умело: ставшая притчей во языцех стабильность «Системы РФ» – во многом результат как раз грамотного руления на разных этажах нашего, так сказать, общества.

Снизу – «населенцы», «ропщущее большинство», лишенное всех прав, кроме одного – жаловаться и пенять на повсеместную несправедливость. Строгое соблюдение этого неотъемлемого права «населенцев» – надежный залог их абсолютной покорности и стопроцентно предсказуемого поведения. «Населенцы» и не помышляют притязать на статус «источника власти», им больше по душе определять себя зашкаливающе сакрализованным в нашей культуре словом «народ». «Путинское большинство» – это политическое измерение «народа», – как следует из построений автора, оказалось востребованным даже не столько для рекрутирования «населенцев» на избирательные участки в марте 2000-го, сколько для их инвентаризации ради замера бюджетной цены стабилизации, призванной демонстративно покончить с беспределом 90-х.

Сверху – элиты (в терминологии Павловского – «премиальный класс», насчитывающий «более тысячи» персон), которые находятся на гораздо более длинном поводке. Они под присмотром Кремля «обслуживают глобальную финансовую сеть РФ», но при этом не распоряжаются управляемыми ими деньгами на правах собственников. «Команда РФ» всегда может укоротить этот поводок, начав кошмарить элиты и прибегнув к угрозам натравить на них «населенцев». Однако вассальный статус элитариев в значительной мере компенсируется их неотъемлемой (пока, во всяком случае) привилегией – «возможностью жить не в России», заниматься на Западе бизнесом, конвертируя свой статус внутри страны в реальный доход вовне ее и используя тем самым РФ в качестве «живых консервов осы-наездницы».

Систему, регулирующую взаимоотношения «населенцев» и элит, автор называет «управляемой демократией». (Не путать с «суверенной демократией», которая, как показано выше, предназначена не для внутреннего, а для внешнего употребления.) Эта система была создана для амортизации враждебного отношения «населенцев» как «электоральной силы» к элитам. Однако когда «населенцев» превратили в «путинское большинство», необходимость в «управляемой демократии» отпала – но не отпала потребность во внутреннем враге, которым снова были «назначены» элиты.

Это в целом верное наблюдение Павловского нуждается в некоторой корректировке. Из факта появления «путинского большинства» вовсе не следовало, что «управляемую демократию» следует сдать в утиль. Она никуда не делась и существует до сих пор – но уже как набор сугубо прикладных приемов электоральной мобилизации на выборах всех уровней, кроме президентских – с ними и так всё ясно. Такой набор собирается каждый раз под очередную кампанию с ее повесткой. Другое дело, что абсентеизм «путинского большинства» усиливается, поэтому прав автор, говорящий о необходимости такой электоральной модели, которая не нуждается в подсчете бюллетеней.

А что до элитофобии, то это наша глубинная и древняя национальная черта, которая совершенно не зависит от политического режима. И на каждых выборах «управляемая демократия» упаковывает эту элитофобию сообразно преобладающим среди «населенцев» настроениям, которые могут варьироваться в ту или иную сторону, содержать в себе те или иные акценты, но при этом оставаться неизменно враждебными к элитам. Поэтому неверно полагать, что народ являлся «электоральным недругом» ненавистных ему элит и даже «Команды РФ», пока оставался «голоден, зол и неуверен в зарплате». Элитофобия «населенцев» прямо пропорциональна их материальному благополучию. Элиты у нас традиционно являлись неудобным классом, который в силу своего межеумочного положения между властью и народной стихией был одинаково ненавидимым и снизу, и сверху. Это, конечно, тема для отдельного разговора, но мнение, что власть в России всегда была заодно с элитами и против народа, – замшелое истматовское клише, нуждающееся в радикальном пересмотре. Безусловно, власть трудно заподозрить в демофилии, но еще труднее – в восприятии элит как союзников, хотя бы даже ситуативных. Представлять опасность для власти – это «отличительное свойство» как раз именно верхов, а не народа – как считает Павловский. «Популистское большинство» никогда не станет врагом «Системы РФ», а вот элиты запросто могут примерить на себя такую личину – в стремлении продемонстрировать свою лояльность возможному новому хозяину ради сохранения собственного бизнеса. Но это – в будущем, вероятность которого пока неочевидна. А тем временем элиты остаются чрезвычайно удобными козлами отпущения благодаря своей «никчемной роли при комическом ожидании "оттепели"».

Почему в России не нужны институты

Главную проблему современной российской государственности Павловский усматривает во взаимном отторжении друг от друга власти и призванных быть ее инструментами институтов. Власть предпочитает выстраивать собственную «параллельную» инфраструктуру, представляющую собой «неформальную сеть личных договоренностей». (Автор, правда, говорит не об инфраструктуре, а именно о «параллельной власти», что неточно: «сеть» в данном случае – всего лишь инструмент или способ власти, но не сама власть.) Действуя через такую инфраструктуру, «власть идет в обход собственных институтов, партизаня у них в тылу».

Всё верно, только с небольшой поправкой: подобная ситуация – отнюдь не порождение путинской «Системы РФ» и даже не постсоветской России. Говоря о «разгроме институтов при ликвидации СССР», Павловский и сам признает, что «Ельцин переоткрыл старинную схему правления Россией поверх институтов».

Да, институты – это проблема, присущая нашему государственному организму вот уже три столетия, с того самого момента, как Петр сделал России прививку западной культуры, в том числе культуры политической с ее непременным набором абсолютистских правовых и бюрократических начал как обязательной нормотворческой базы воспроизводства власти. Вот и пошло у нас всё наперекосяк после той злосчастной прививки. Предпринимавшиеся затем разными режимами попытки насадить законность неизменно оборачивались наездами на тонко ощущаемые большинством тектонические начала – правду и справедливость. Автор прав, замечая, что на протяжении этих трех веков амортизировать легистский тоталитаризм лучше всего получалось у советского режима. (Сталинский опыт, к которому обращается политолог, следует воспринимать как просто наиболее генетически чистый образец: логика изложения подсказывает, что в данном случае имеется в виду именно весь советский период, а не только 20–50-е годы прошлого столетия.) Достигалось это за счет «разрыва с буржуазным правом» и «неформальности» режима личной власти.

В этом смысле очевидный просчет «Системы РФ» – и здесь утверждение Павловского тоже не вызывает никакого возражения – в том, что она, напротив, стремится демонстративно подчеркивать свое сходство с «другими на Западе» с точки зрения приверженности ценностям легизма. Вот он – очередной наглядный пример дискурсивной несвободы власти. Той самой несвободы, которая консервирует абсурд – вместо того чтобы его купировать и не допускать повторного возникновения. Сила дискурсивной зависимости прежде всего в том, что вслед за словами и ценностями неминуемо начинают копироваться и практики, которые потом чрезвычайно трудно отыгрывать обратно, причем даже первому лицу. Кажется, Путин недвусмысленно намекнул на то, что «несуразности» в нашей системе образования вызваны тем, что в Минобр «пробрались» «представители так называемого креативного класса». А чиновники от просвещения как ни в чем не бывало невозмутимо продолжают переформатировать школу на легистски-бюрократический лад.

Легистское недержание, свойственное нашим институтам, остается для них чуть ли не единственным способом доказать собственную эффективность – а значит, крайнюю необходимость для власти. Поэтому остается только согласиться с автором в том, что при таком раскладе для человека «опасной» оказывается «формальность»: «не попрание нормы» – а именно «норма» как таковая. Легизм в наших реалиях не просто опасен – он невыносим. Это как в дисбате, в котором срочники за совершенные провинности всего-навсего просто служат по уставу – но буква в букву, как никто не служит в обычных – даже самых что ни на есть боеготовых – частях. Бурных и продолжительных аплодисментов, переходящих в овации, заслуживает высказывание Павловского, что у нас за «аналог государства с правом европейского типа» приходится платить «дорогую цену» – то есть проводить «массу ненужных выборов: общенациональных, думских и президентских, муниципальных и городских». И в этом смысле тоже – разовью приведенную выше мысль автора – советский режим был куда более экономным. Во всяком случае, он не разбазаривал ради поклонения фетишу плебисцитарной процедуры колоссальные ресурсы.


 

Но вернусь к «параллельной» инфраструктуре власти. Выстраиванием ее занимались опять-таки все наши правители – начиная, между прочим, с самого Петра, который всю эту кашу и заварил. Непригодность западных институтов для российской политической культуры приводила к тому, что они попросту мешали власти быть собой. А то и подавно с разной степенью откровенности действовали вопреки ее интересам: в образности Павловского – «партизаня» в глубоком тылу первых лиц. Спору нет, «параллельная» инфраструктура власти нужна именно для «прикрытия порядка от закона», и такое предназначение действительно «исключает государственное строительство навсегда».

Да, Павловский точно ухватил один из фундаментальных парадоксов нашего исторического бытия. Ведь буквально с Рюрика мы не живем, а именно выживаем. И ответственность за выживание лежит исключительно на власти. Поэтому вот уже 1152 года и сама власть, и все ее подданные действуют в мобилизационном режиме. Государство – это форма обустройства политического космоса, но обустройство как таковое органически чуждо мобилизационному целеполаганию. Для нас главное – застолбить территорию, а по возможности – еще и раздвинуть эти самые столбики в свою пользу. На это уходят все силы и всё время, а собственно само возделывание этой территории постоянно откладывается на более или менее неопределенную перспективу.

Поэтому Россия – страна с отложенной государственностью и всеми полагающимися ей атрибутами типа законов, институтов и всего прочего. Как таковая государственность для выживания не нужна. Ну, конечно, может, она и не помешала бы, но ее отсутствие некритично. А вот без власти никакого выживания не светит по определению. Поэтому остается лишь согласиться с замечанием Павловского, что политика в «Системе РФ» – «нечто лишнее», а потому абсолютно имитационное, постановочное, никогда и ни при каких обстоятельствах не имеющее никакого отношения к Realpolitik. Если бы это было не так, разве могла бы война в Новороссии так просто взять – и остановиться, словно по мановению волшебной палочки, свестись к странной ничьей, вязким непрекращающимся и совершенно никчемным переговорам и непонятным выборам в ДНР и ЛНР с неизвестно откуда взявшимся десантом международных наблюдателей? Без такой Realpolitik нашей «слабой государственности» никогда не «проскользнуть в окно возможностей», которое слишком высоко и кажется неприступным. Автор тонко чувствует парадоксальную потребность «Системы РФ», которая, оставаясь слабой, тем не менее все-таки «торопится определить новый силовой мейнстрим», «угадать» или «навязать» «будущий force majeure».

Однако Павловский не считает такую государственную несостоятельность России ее извечной и непреодолимой судьбой. Из книги следует, что дефицит государственности – это характерная черта исключительно «Системы РФ», причем во многом являющаяся результатом преднамеренных действий со стороны «Команды РФ». Занимаясь перманентной корректировкой государственности, «Команда РФ» и первое лицо преднамеренно создают силовое поле неопределенности, которое-де и обеспечивает их властный монополизм. Власть будет оставаться в их руках до тех пор, пока они будут инспирировать – а точнее, имитировать, что инспирируют, – государственное строительство. На практике же, подчеркивает автор, это будет означать бесконечную «оттяжку учреждения государства», ибо «вечно неопределенная государственность» и есть на самом деле «источник прерогатив» властной «Команды РФ», а «из полномочий всегдашнего учредителя государственности вырастает необъятный суверенитет командного центра».

То есть давая явлению правильное внешнее описание, автор исходит из неадекватного понимания его внутренних причин, чересчур преувеличивая возможности как «Команды РФ», так и ее лидера. Фактически Павловский приписывает им чуть ли не демиургические полномочия: получается, что исключительно от их воли зависит, как и насколько оттягивать учреждение у нас нормального государства со всем прилагающимся к нему пакетом правового и институционального софта. Если бы это хотя бы в какой-то степени соответствовало действительности! Власть, веками озабоченная собственным – а заодно и всей остальной страны – выживанием и откладывающая на рискующее никогда не наступить потом разруливание всех остальных вопросов, которые не связаны с решением проблем жизни и смерти здесь и сейчас, могла бы только мечтать о таком господстве над собственной миссией.

За 20 с лишним лет, прошедших с момента ее оформления Конституцией 1993 года, «Система РФ» не то чтобы, как пишет автор, «не нашла времени для обдуманной разработки своих институтов», она, похоже, и не ставила себе такую задачу (разного рода имитационные политтехнологии не в счет). Просто потому что нутром понимала – особенно после стрельбы из танков в центре Москвы, – что ей эти самые институты просто ни к чему. Прав был великий Карамзин, считавший: «Не формы, а люди важны». И в самую точку смотрит мудрый Павловский, говоря: рука на пульсе процесса, «пока внутри его есть понятный человек», поэтому «Команда РФ» «предпочитает» не «сильное государство», а «сильные конфигурации». Правда, последнюю фразу политолога опять-таки надо уточнить: не «предпочитает», а вынуждена довольствоваться ими в силу неизбежности. И лишь внеся такое уточнение, можно абсолютно согласиться с приводимым автором объяснением: именно такие «конфигурации» в ситуации «вечной неотрегулированности» позволяют «Команде РФ» оставаться высшей инстанцией, способной «сымпровизировать решение или схему его обхода».

И уж если какой-то импортированный с Запада институт у нас более или менее и прижился, так это как раз парламент – точнее, Госдума, причем именно нарышкинская. Почти двадцатилетние – если отсчитывать от оформления нынешнего институционального дизайна в конце 1993-го – поиски оптимальной формулы российского представительства, похоже, дали результат. Это уже не мутант-кентавр из сервильной серости и отвязной шпаны ельцинских времен и не пресное грызловское «не место для дискуссий». Павловский верно определяет характерные черты сегодняшнего Охотного Ряда – другое дело, что эти отличительные особенности нарышкинской Думы являются для политолога объектами уничижительной критики, в то время как заслуживают прямо противоположной оценки.

Да, согласен, буквально с самого начала работы этой Думы те, которых автор именует «выскочками», озабочены исключительно «шумными импровизациями», представляющими собой их истолкования «неясных сигналов Кремля». А откуда еще у нас могут исходить сигналы? Об абсолютной моносубъектности власти я уже говорил. А потому прав цитируемый Павловским Якунин, сводящий механику управления в России к трансляции «властных импульсов» из «центра власти» бессубъектному большинству, то есть «в народ». Регулярные выходки «депутатов-хулиганов» – жалуется автор – «обнулили законотворческую работу остальных, а она тоже есть». В результате такое «реакционное запретотворчество», считает Павловский, «породило новую неразбериху».

Правильно – Дума наконец-то осознала свое место в «Системе РФ»: обкатывать – причем по возможности максимально громко – в информационном пространстве какие-то элементы кремлевских разработок с тем, чтобы потом можно было мониторить общественную реакцию на них. Павловский напрасно опасается: «драконовские запреты», которые «громоздит» Дума, причем «без мысли о последствиях», никогда не приведут к появлению очередного «драконта». Они всего лишь дополнительно расширяют для власти диапазон ее возможного маневра. А заодно удовлетворяют очевидный запрос подавляющего большинства «населенцев», которым явно нравится яркость и искрометность политического процесса.

А к чему приводит «законотворческая работа остальных», которая «тоже есть», мы уже знаем, имели возможность не раз видеть это в нашей истории. Разве не такая «работа» парламентариев, как минимум, дважды за минувшее столетие – в 1917-м и в 1991-м – обрушивала власть? Зачем снова наступать на те же самые грабли, упорно не желая понимать очевидную истину: в нашей традиционной монократии, властной однополярности абсолютно любая претензия на политическую субъектность, да к тому же еще подкрепленная институциональной легитимностью, неизбежно, неминуемо начинает работать против власти – а значит, на катастрофу. И уж коли без иноземного разделения властей сейчас никак нельзя, то пусть это самое разделение будет либо профанированным, либо – как нарышкинская Дума – не просто имитирующим свой институциональный статус, но и приносящим пользу для маркетинга фьючерсных рисков власти.


 

То есть тем, чем прежде занимался один Жириновский со своей фракцией, теперь озабочена вся Дума. «Взбесившийся принтер» – это ведь не более чем маскировка. На самом деле за два с лишним года на Охотном Ряду образовалась целая индустрия по обеспечению «тонкой настройки» (гениальная формулировка ушедшего в политическое небытие Касьянова!) власти на запросы и настроения, идущие снизу. Во главе – похоже, просто не умеющий улыбаться председатель, интуитивно ощущаемый (а потому и реальный) статус которого – возможно, как раз из-за его непробиваемой серьезности – гораздо выше, чем у его предшественников на этом посту. Далее – целая сеть грамотно распределенных по разным фракциям «хулиганов» (если прибегнуть к определению автора), работающих буквально в унисон, подхватывающих друг у друга инициативу по будированию какого-либо очередного скандального вопроса, не дающих «принтеру» остыть и мобилизующих остальное «болото», которое, по словам Павловского, «тоже есть», на солидарные голосования. Разве подобные действия – пускай и «шумные», они такими и должны быть – похожи на «импровизации»? И где же тут «новая неразбериха»? Наконец, к чему ярлыки типа «реакционного запретотворчества» – мы же, в конце концов, не на «болотном» митинге? По-моему, очень эффективная и – главное – адекватная нашей политической культуре и работающая в ней система, нашедшая оптимальное сочетание никчемной, но обязательной западной формы и местной специфики. В японском парламенте массовые драки – чуть ли не элемент регламента. И никому не приходит в голову упрекать японцев в дикости или реакционности, все с пониманием относятся к особенностям самурайского менталитета и проявлениям «духа бусидо». Я уже не говорю о способах парламентской полемики в Верховной Раде братского государства, о демократизме и талантливом обучении европейским манерам поведения которого сегодня так любят говорить борцы с путинским режимом.

О национальном способе политического бытия

Мы любим заново открывать, причем чуть ли не один в один с уже однажды позвучавшим изречением, ту или иную истину, касающуюся нашего особого пути. «Правительство всё еще единственный европеец в России», – писал Пушкин в письме к Чаадаеву. «Власть в Системе РФ не консервативна – она тут главный революционер», – говорит то же самое, разве что слегка другими словами, через 180 лет Павловский. А ведь если призадуматься, то как будто и не бывало этих 180 лет, отделяющих эпоху Путина от эпохи Николая I, если, оставаясь единственным в стране политическим субъектом, власть и тогда была вынуждена всё делать своими руками, исходя из наличной ситуации и не полагаясь ни на какие институты или иные модные придумки очередных сперанских, и сейчас ей приходится нарабатывать то, что автор называет «компетенциями ad hoc» в неотрегулированной ситуации. А почему бы и нет? Говорит же классик теории администрирования Уоррен Беннис об «адхократии» – господстве такой управленческой модели, при которой команды менеджеров собираются под решение конкретной задачи, после чего распускаются.

В общем, в России как не было, так и нет (и, очевидно, никогда не будет) ничего надежнее и эффективнее режима ручного управления. Павловский заблуждается: «резервуар политических конфигураций» порожден не «внешне провальной» ситуацией, а как раз уходящим за горизонт ландшафтом бутафорских ад-хок-институтов. Смешно говорить о каких-то вообще нормах и процедурах в этом хаотическом нагромождении декораций и подделок под западные «нормальные» эталоны. Автор опять-таки не прав, говоря лишь применительно к «Системе РФ», что «импровизированные копии» таких эталонов трещат по швам от «игры интересов». Корежит их гораздо дольше – с тех самых пор, как «мощный властелин судьбы» «уздой железной Россию поднял на дыбы», напялив на нее неудобный, европейской кройки кафтан. Все разговоры о том, плохо или хорошо ручное управление, бессмысленны хотя бы уже потому, что кроме него никаких других инструментов управления просто не существует. И кстати, если задачей власти оказывается обеспечение именно выживания, то, наверное, все-таки скорее хорошо, чем плохо. Хотя бы просто потому, что тот, чьи руки держат штурвал государственного корабля, как правило, – пускай чаще по наитию, а не по трезвому расчету – верно определяет тот единственный фарватер, следуя которым можно выжить. Если бы задача ставилась по-другому – не выживать, а именно просто жить, – то фарватеров было бы уже несколько, и не заплутать в них, ведя корабль в ручном режиме, было бы невозможно. Но путь к выживанию – всегда единственный. И чтобы твердо им следовать, нужны всего лишь два качества – воля да чутье.

О чутье Павловский говорит правильные слова, считая, что «Системе РФ» присуще «поразительное чувство власти». Оно выражается в «знании мест, где скопилась власть» и где соответственно «проще завладеть» ею. Механизм такого рейдерства чрезвычайно прост: участники «бесконечно слабых взаимодействий» обычно «маскируют цели» и оттого утрачивают собственную субъектность. Это предельно лаконичное описание того, что Павловский не называет фундаментальным законом трансляции власти в «Системе РФ», но что таковым на самом деле является, нуждается в подробном объяснении. Не факт, что автор имеет в виду то же самое, но конспективность его трактата неизбежно легитимирует подобное домысливание.

Элитарий низового или среднего ранга – и он же по определению рейдер адекватного своему статусу уровня – может существовать в двух режимах – экспансии и удержания. «Ненасытных экспансионистов» несопоставимо меньше, чем довольствующихся прихваченной делянкой и опасающихся лишиться и ее, если начать рыпаться и претендовать на большее. То есть основная масса элитариев-рейдеров мелкого и среднего пошибов – это «удерживающие» свои «домены». Такие «удерживающие» кровно заинтересованы в тишине – потому-то их телодвижения и должны быть «бесконечно слабыми», а цели – максимально закамуфлированными. Меняя маски, эти элитарии-рейдеры неминуемо теряют свое собственное лицо – в терминологии Павловского субъектность. Их «отжатая», как из лимона, субъектность подобно эгрегору конденсируется в некоем «месте», где, перебродив и обретя градусы крепости, становится эликсиром для более серьезного элитария-рейдера. И так до самого верха. Причем на каждом последующем этаже собственно рейдерская составляющая всё более утрачивает силовой компонент, превращаясь скорее в акт символического обмена, в сложную игру неизвестно откуда возникшего джокера, в состояние творчески активного недеяния. В этом смысле рейдерство первого лица – даже уже и не рейдерство в непосредственном смысле слова, а капитализация собственного положения по умолчанию – или тем более с каждым очередным афоризмом («паролем-отговоркой» в терминах Павловского).

Вот она – вертикаль. Только не власти, а трансляции власти снизу наверх. Перегонки власти, в результате которой она превращается из неочищенной криминальной сивухи в высокопробный продукт специального употребления. Из грубого силового принуждения – в «нетварную» энергию господства. Из способа подчинения – в предмет почитания. Не зря ведь, как свидетельствует автор, бывший на протяжении многих лет наблюдателем жизни за закрытыми кремлевскими дверями, мудрый Сурков после первой путинской кампании 2000-го поднимал тост «за обожествление власти». И это было не хмельное подобострастие, а трезвое и прагматичное предложение, основанное на знании всамделишной жизни. Остается только еще раз поразиться исключительной и совершенно нетипичной для хрониста честности Павловского. Зачем он поведал об этой апокрифической инициативе Суркова? Ведь он не может не понимать, что одним только этим тостом разом обессмысливается патетически преподносимое им противопоставление чаемых процедур опостылевшим импровизациям – рутине нет места там, где властный дискурс, хотя бы и на банкете, прибегает к подобной образности. Не на потребу же «болотной» толпе такой «слив» – это явно не аудитория книги. Тогда зачем?

Аналогичный вопрос возникает и при чтении авторских рассуждений о коррупции – он и здесь прибегает к своему излюбленному ходу: сначала грамотно объясняет феномен – а затем с какой-то демонстративной деланной топорностью припечатывает его как аморальный. Казалось бы – всё предельно ясно. Коррупция – закономерное следствие институционально-процедурной несостоятельности государства. И навязывание в условиях такой несостоятельности любых «белых» и «прозрачных» схем делает жизнь просто несносной, превращает ее в кошмар тотальной бюрократической регламентации, усиленной ныне к тому же еще Интернетом и прочей «инноватикой». Отсюда естественная реакция любого нормального человека – это бегство в «тень». Туда, где пока еще доступны нормальные человеческие отношения доверительности, взаимной поддержки, ну и, наконец, обыкновенной – а не тендерной – купли-продажи возможностей и услуг, а также взимания статусной ренты – этой реинкарнации средневекового кормления.

Хорошо это? Конечно, нет. Но никакой кампанейщиной, никаким наскоком этот общенациональный, присущий всем – сверху донизу – эскапизм в мир теневых отношений не преодолеешь. Да и начинать надо не с репрессий, а с грамотного разгосударствления – с разбора так и не состоявшегося институционального «долгостроя», забивающего своими руинами всё живое. Скажем, для начала договориться – каких максимальных размеров должна быть шоколадка, чтобы не считаться взяткой. С двуспальную простыню? Хорошо, но при этом договариваемся твердо и солидарно, всем миром. И уже ни за что не пересматриваем эти размеры в сторону увеличения. Но это уже из области политической фантастики. А суровая действительность навязывает свои правила.


 

Да, Павловский прав, «коррупционный оборот» действительно охватывает «особый тип ликвидных связей, экономических и политических», и при этом взаимные «дружеские услуги» не считаются криминалом. Можно согласиться с автором и в том, что коррупцию у нас до сих пор понимают – и соответственно осуждают – по-советски: как всего лишь взяточничество, выводя за пределы коррупционных отношений, например, «безвозмездную помощь чиновника друзьям по бизнесу». Всё верно: эксклюзивное, по должности право на шоколадки в конвертах раздражает – а желание просто помочь своим воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Правовой нигилизм у нас в крови, а жизнь по правде – в смысле не по бездушному и беспощадному писаному регламенту, а по обыкновению – вполне допускает пренебрежение к закону как нечто само собой разумеющееся. А потому зачем говорить, что «Команда РФ» придумала и насадила подобные особенности национального поведения? Это коллективное бессознательное – из дремучего прошлого. Да, с виду всё, может, и так: «дееспособное» таково именно потому, что оно основано на коррупционных отношениях. Но зачем так уж прямо утверждать, что «дееспособное» становится «должным»? Да и «порча» воспринимается вовсе не в качестве «нормы», а как неправда жизни, без которой никак не получается. Разница подходов – едва уловимая, но она есть, дьявол скрыт в мелочах! И если почувствовать эту разницу, то совсем по-другому звучит следующая констатация – о неисправимой продажности людей. С этим никто не спорит, но одно дело работать с людьми, постоянно делая поправку на такой их изъян, – и совсем другое дело постулировать новую этику. Коррупционер полезен? Как объект манипуляций – безусловно. Однако автор считает иначе. С одной стороны, говорит он, конечно, громкие коррупционные скандалы помогают первому лицу пребывать на недосягаемой для остальной «Команды РФ» высоте – в ситуации политического штиля это гораздо сложнее. Но с другой стороны, слишком уж сильные разоблачения грозят задеть и харизму самого властителя: «дело Сердюкова» грозило утопить «Команду РФ» – как злосчастное «дело об ожерелье» престол французских королей. Стоп! А при чем тут «Команда РФ»? Речь же шла об имиджевых приобретениях первого лица, а не его подельников. Харизма царя и харизма ближних бояр – это совсем разные вещи. Ничто так не радует народ, как растерзание очередного ближнего боярина, а авторитет царя от каждой такой расправы только возрастает. Гораздо хуже, если царь добрый и не гнобит ближних бояр – у такого царя и впрямь могут возникнуть проблемы с собственной харизмой. Павловский бросает сакраментальную фразу: «Для теленаселения разоблачение начальника – миг торжества над неравенством при глубинном отказе от государственности». И тут же поясняет, как следует понимать такой «отказ от государственности»: оказывается, расправы над ближними боярами способствуют укоренению народа в особом состоянии – «антивласти», – так как подобные кровавые зрелища превращают их зрителей в «открыто контргосударственный субъект», жаждущий лишь одного – как можно больнее уязвить саму власть.

Вот и замкнулся круг моего спора с автором по поводу коррупции. Я начал с того, что наша коррупция – это национальная реакция на многовековое недогосударство. Но еще одной спецификой России является то, что власть в ней – вовсе не функция государства, а самоценная и самозаконная сила. И сила точно такая же в основе своей недогосударственная, негосударственная – если не сказать прямо противогосударственная, – как и народ. В логике Павловского «антивласть» и «контргосударственость» – это одно и то же. Ну, или, во всяком случае, вещи, очень близкие. На самом же деле в российской действительности они прямо противоположны друг другу. Автор интуитивно подходит к такому же заключению, подчеркивая негосударственность «Системы РФ» – хотя, может быть, определенная невнятность у него как раз и проистекает из того, что он не рассматривает власть как нечто самостоятельное, отдельное от «Системы РФ», имеющее собственную онтологию, а потому и приходит к неожиданному и странному заключению. Павловский считает, что, затевая антикоррупционную кампанейщину, «Система РФ» вдруг осознает, что она «никогда не была государством». А потому и «отступает», потихоньку стравливает грозную риторику, в результате чего «эффективность антикоррупционой мобилизации невысока».

Правильно, «Система РФ» – это не государство. Но в то же самое время это и не власть. Это условие власти, ее причина, ее – в конце концов – скорлупа. (И Сурков со своим тостом понял это, как никто другой: «обожествление "Системы РФ"» – нонсенс, а вот «обожествление власти» – это совсем другое.) А потому рано или поздно интересы «Системы РФ» и власти могут разойтись – и очень далеко. И если власть – как мы видим начиная с весны текущего года – ведет себя всё более независимо от «Системы РФ», то кто знает – может быть, реверса не последует, и «антикоррупционная мобилизация» на этот раз окажется результативной?

«Защита от будущего»?

В построениях Павловского одним из ключевых является утверждение об усугубляющейся архаизации «Системы РФ». По мнению автора, такой вывод можно сделать, исходя из того ценностного набора, который ныне на официальном уровне предлагается потребителю: «Палеофьюжн борьбы с гомосексуализмом, атеизмом, либерализмом, изобретение небывалых традиций – это всё на виду», – отмечает он. Прикровенное же содержание архаизации сводится к «слипанию» перечисленных ориентиров в «силу», которая «отвергает мир как источник легитимации», но при этом воспринимает его как хранилище «средств для дальнейшей игры». Наглядный симптом архаизации – это полное табуирование темы будущего: вместо будущего, сетует автор, размышляют об «историческом коде», который есть не что иное, как «безвременье, расписанное под Хохлому». Время же отныне способно возвратиться в «Систему РФ» лишь по чьему-то недосмотру или в результате теракта. Подобная «путинская защита от будущего» не вызывает недовольства. В общем, в «Системе РФ» насаждается «традиционализм», который на самом деле ей органически чужд. Но в целом, считает автор, несмотря на эту новую «генеральную линию», «Система РФ» не утратила способности к ситуационной идеологической мимикрии и может по-прежнему казаться «то современной, то вновь архаичной».

Возникает закономерный вопрос: это всё вообще о чем? Об архаизации? Хорошо, тогда что такое архаизация? Это переплетение двух процессов. Первый процесс – это привнесение в сегодняшний день идейно-стилевого дизайна из более или менее отдаленного прошлого и его популяризация в качестве эталона для всеобщего употребления. Второй процесс – это обвальная примитивизация культуры, общественных отношений (формальных и особенно неформальных в диапазоне «принято – не принято») и всей инфраструктуры жизни. Подчеркиваю – архаизацией корректно считать именно сочетание обоих трендов, причем при главенствующем значении именно последнего. Одна лишь мода на винтаж, в том числе идеологический, – это совсем не архаизация. Да, в определенном смысле 90-е годы, когда инженеры из оборонки стали торговать на вещевых рынках, можно было бы считать архаизацией, но только с очень большой натяжкой: согласен, примитивизация была налицо – но что заимствовалось из прошлого? Православие? Не надо лукавить – на протяжении всего постсоветского времени оно было и остается всего лишь музейным экспонатом, который просто из закрытого прежде запасника выставили на всеобщее обозрение. А разве была в прошлом – что досоветском, что советском – «борьба с гомосексуализмом, атеизмом, либерализмом» и всякая прочая «хохлома»? Что-то не припомню. Если, конечно, опять не заниматься передергиванием и не ворошить заросшие архивной пылью свидетельства о вялом отмахивании власти от тявканья многочисленных либеральных мосек. Где архаизация? В упор не вижу.

Действительно, будущего в нашей сегодняшней жизни намного меньше, чем, скажем, в советское время. Но это уж никак не путинская «заслуга» – всё светлое космическое будущее куда-то растворилось еще в конце 70-х – начале 80-х, а пришедшее ему на смену «прекрасное далёко» показало свои хищные клыки. «Светскость государства тает, законы душат, дикие речи страшат», – жалуется автор. Ну, про законы я уже говорил: душить и народ, и власть – их извечная функция в России, не при Путине это началось – и явно не при нем закончится. А «тающая светскость» в чем? В том, что в отличие от Запада у нас пока еще можно в открытую носить нательные крестики? А «дикие речи» – чьи? Их вообще-то всегда, во все времена у нас слышно с избытком. К чему клонит Павловский – понятно. Он об этом говорит предельно откровенно: оказывается, мы слишком далеки от «объединенных наций человечества» – с ними нас «не роднят ни нормы, ни хотя бы осторожность». То есть мы переживаем архаизацию, потому что движемся в противоположную сторону от толерантности и политкорректности со всем полагающимся им набором противоестественных девиаций? Ну, в таком случае – да здравствует архаизация!


 

Вызов тандемократии

Судя по отдельным проговоркам, Медведев для Павловского – что-то глубоко личное. И понятно почему. Автор, видимо, и впрямь поверил, что Медведев – это всерьез и на оба срока. Иначе чем объяснить его регулярные публичные заявления, когда тот стал хозяином Кремля, что премьер-де должен (да – именно в такой модальности!) перестать заслонять собой президента. Конечно, столь однозначная и четко заявленная позиция может внушать лишь безусловное уважение – у нас вообще мало кто отваживается быть столь откровенным в ситуациях неопределенности. Тогдашняя прямота автора обретает еще более весомую капитализацию сегодня, когда многие из тех, которые сейчас выставляют себя верными путинцами, борцами с киевским режимом и вообще поборниками жесткого разговора с Западом, прежде, с 2008-го и до 24 сентября 2011-го, либо пугливо отмалчивались, либо суетливо засвидетельствовали лояльность обоим членам тандема. И уж никак нельзя считать сделанную Павловским политическую ставку признаком его некомпетентности или недальновидности – это сейчас представляется, что Путин просто не мог не вернуться, а когда он сидел в Белом доме, его перспектива не казалась столь однозначной. Политолог принял взвешенное и, как виделось из тандемной эпохи, обоснованное решение – и проиграл отнюдь не как дилетант, а как опытный и стреляный боец, которому просто не повезло – ну, так легли карты истории.

Именно по причине исключительного уважения к этому бойцу и вследствие нескрываемого восторга его совершенно не свойственной нашему политическому классу последовательностью я откровенно недоумеваю по поводу экивоков в книге в адрес Медведева сегодня – в 2014-м. Сейчас-то зачем об этом – и притом так, как будто автор обращается к наивным «населенцам», черпающим сведения о происходящем во власти из «ящика»? Ну, в самом деле, стоит ли вешать лапшу о каком-то «реформировании», якобы «начатом по инициативе бывшего президента», в смысле Медведева, и сохраненном Путиным после его возвращения в Кремль «ради драйва доламывания государственных декораций»? Что автор считает таким «реформированием»? Запуск фирменного медведевского бренда – убойного «ерша» из самогона затевавшейся новой приватизации с прокисшим пивом либеральной инсорской болтовни в фирменной сколковской жестянке? А не надоело ли травиться таким контрафактом – пускай даже с инновационным дизайном? Или аутичную одержимость третьего президента РФ заставить институты стать чем-то реальным, а не просто очередной данью западной моде – типа костюма и галстука? Но в таком случае дозированная и умеренная поддержка Путиным – правда, скорее на словах, чем на деле – медведевского намерения в сто первый раз попытаться сделать российские институты чем-то небутафорским действительно осуществлялась исключительно ради того, чтобы в тот же сто первый раз продемонстрировать, мягко говоря, недальновидность этого начинания. «Драйв» тут ни при чем: Путин – человек предельно прагматичный, но это в его стиле – довести чужую идею до абсурда, чтобы доказать ее несостоятельность. То есть Павловский сказал вроде бы всё верно и в самую точку, только вот оценочные акценты переставил с ног на голову – оттого и ощущение прилипшей к ушам лапши. «По форме правильно, а по существу издевательство», – говаривал в подобных случаях вождь мирового пролетариата.

Смешно считать тандем примером трансформации во властный институт «внутреннего регламента» самой «Команды РФ» и утверждать, что, мол, «такой суверен» Конституции неведом. А значит, он – узурпатор, ибо «присвоил полномочия главы государства». А разве ставшая крылатой фраза: «Не так сели!» – ведома Конституции? Или в Основном законе прописан институт преемничества? Да при чем тут вообще Конституция? Тандем, равно как и названные, а также многие другие приводные ремни верховной власти, у нас возникают ad hoc – и вовсе не потому, что зафиксированы в Конституции, а всего лишь потому, что она им не мешает. Наша Конституция – это английская королева, главная функция которой – просто быть, а всё остальное сделают и без нее. Другое дело – как сделают, но качество политического решения и его практической реализации опять-таки нисколько не зависит от того, насколько оно соответствует букве Основного закона.

Насколько оправдал себя тот же самый тандем? Павловский оценивает его крайне негативно. Первая претензия к тандему закономерным образом вытекает из присущего автору пиетета к институциональному догматизму: дескать, Путин не решился проверить, годна ли созданная им «Система РФ» «к государственной жизни», и в итоге «не настоял на государстве всерьез». О диалектике власти и государственности в России я уже говорил выше, поэтому не стану повторяться, вступая в полемику с приведенной мыслью. Вместо этого сосредоточусь на разборе другого – боле интересного – упрека тандему, обанкротившему, как считает автор, выпестованную на протяжении первых двух путинских сроков ставку «на обожествление власти». Если «Система РФ» – это не государственность в строго цивилистском смысле этого юридического понятия, то и власть в ней, следуя определению автора, правильнее называть «верховным центром компетентности». Павловский убежден, что после появления тандема такой «центр» покинул Кремль, но вовсе не был целиком перенесен в Белый дом. Размывание этого «центра» сказалось на «Команде РФ» – а значит, и на суверенитете: они «раздвоились» и до сих пор остаются невоссоединенными.

Да, действительно, передачу власти «другу-назначенцу» можно считать «отчаянно смелым шагом». Ведь в результате «Система РФ» на самом деле обрела второе – помимо Путина – лицо. Причем это самое лицо было рекрутировано из членов «Команды РФ», безликих по определению. И такой шаг, конечно же, оскорбил, уязвил «божественность власти». Потрясающе точное наблюдение автора, которое обязательно следует развить и проговорить, к чему привел подобный эксперимент с такой «божественностью».

Какое бы начало ни лежало в основании «Системы РФ» – игровое, как считает Павловский, или идеократическое, как полагают приверженцы иного представления о природе нынешней России, – именно дискредитация представления о «божественности власти» является для режима наиболее деструктивным ударом. (Попутно замечу, что между игровым и идеократическим по сути нет никакой разницы, в обоих случаях одно – это просто оборотная сторона другого.) То, что смотрится органичным и естественным на полученном в наследство от таинственно-сакральной Византии гербе, выглядело откровенной насмешкой над любовно выстраивавшейся на протяжении путинской восьмилетки вертикалью власти, а потому просто не могло не ввергнуть «Систему РФ» в состояние кризиса. Для нашего символически повернутого сознания – что «населенцев», что «Команды РФ», которая плоть от плоти тех же «населенцев» по своему культурному коду, – такое раздвоение чревато серьезными психическими расстройствами. Пока медведевский Кремль и путинский Белый дом вели вялотекущую позиционную риторическую войну, эти расстройства накапливались. А прорвало их после 24 сентября 2011-го, когда стало понятно, что игра в тандем закончилась и Путин будет возвращать себе прежний исключительный статус. Часть «Команды РФ» взбунтовалась и нацепила на «населенцев» белые ленточки.

Ситуация развивалась примерно так – если отталкиваться от мысли автора о поруганном божественном имидже власти. Остается поспорить с Павловским лишь о самом малом. Указав на несовместимость тандема с представлениями о «божественности власти», автор почему-то ничего не говорит о том деструктивном эффекте, который тандем оказывал на протяжении почти четырех лет – с декабря 2007-го, когда он был провозглашен, и до фактического возвращения Путина на XII съезде «Единой России» в сентябре 2011-го. Как я уже сказал, именно растянувшаяся на годы политическая шизофрения, когда место парящего где-то в недосягаемой выси Кремля и его хозяина в сознании нерушимого блока элит и «населенцев» заняли все эти шутки-прибаутки про «нанайских мальчиков», играющих в бадминтон, успела сформировать новую устойчивую привычку восприятия власти. И возвращение Путина, неизбежно ломавшее такую привычку, не могло не вызвать кризис. У автора же и здесь слегка смещены акценты. Он считает, что «кризис правления» спровоцировала «перверсия "рокировки" 2011 года». И случилось это потому, что произошедшее в сентября 2011-го представило «Систему РФ» как «лицедея». Правильно, многие 24 сентября испытали нечто наподобие острых ощущений обманутых вкладчиков, но полагать, что облом со вторым сроком Медведева и породил кризис «Системы РФ», просто несерьезно – в таком случае следствие кризиса выставляется его причиной, и подобная «перверсия» выглядит ничуть не мене лицедейской. Кризис был неизбежен после четырехлетнего маразматического поиска ответа на вопрос, в котором из двух сообщающихся сосудов уровень воды выше. И на наше счастье, мы еще легко отделались от этого наследия тандема. Остается ли кризис, как утверждает Павловский, «не залеченным по сей день»? Однозначный ответ на этот вопрос дать трудно. Если говорить о кризисе, спровоцированном именно тандемной эпохой, повлекшей за собой протестное брожение, то он скорее всего все-таки был залечен – но именно что залечен, а не вылечен. Блокада болезни, снятие ее острой фазы, но не полное искоренение вызванных ею процессов, несомненно, грозили новым всполохом заболевания. И в этом смысле «война 2014 года» стала действенным превентивным антибиотиком против рецидивов этого загнанного внутрь недуга.


 

Вместе с тем нет худа без добра. Индифферентная к собственному институциональному дизайну, «Система РФ» не только запросто вобрала в себя тандем, но и послушно согласилась с тем, что двое стали тем, чем раньше был один. То есть отторжения имплантата не случилось, «Систему РФ» не раскурочило, обходной маневр вокруг упертого несогласия Запада на третий срок был найден – пускай дефектный, как показали последующие события, но худо-бедно сработавший и вернувший Путину Кремль через четыре года. И главное – история тандема убедительно доказала несостоятельность утвердившегося к концу второго путинского срока наивно-благодушного мнения о тотальной верности «Команды РФ». За годы двоевластия из числа ее членов выявились не только отдельные предатели, но и ориентировавшиеся на них целые сегменты неблагонадежных. Их подавляющая часть до сих пор остается – правда, помеченная особым образом – внутри «Команды РФ», что тоже очень по-путински: так вернее – меньше смогут набедокурить. И наконец, еще один очевидный плюс тандема – он освежил восприятие возвратившегося лидера, к которому за восемь лет успели привыкнуть. А так – бодрящее чувство подзабытых острых ощущений от неожиданных шагов того, кто действительно умеет быть непредсказуемым.

Павловский говорит, что Путину как «семидесятнику» присуща слабость, свойственная людям этого поколения, – «задумываемое им политически невыразимо». Согласен – невыразимо, зато какой простор для домысливания и расшифровывания! Как будто становишься соучастником разворачивающейся на твоих глазах реальной политики. Понимать власть, реализующую себя в нарративах, способен любой «средний европеец» – употреблю этот меткий термин великого Константина Леонтьева, – а вот наслаждаться драматургией властного жеста, фигуры умолчания, понятной и тем более непонятной шутки дано не каждому. При тандеме мы основательно поднаторели в этом умении – и власть сегодня, зная о нашей возросшей квалификации, резко повышает планку своей режиссуры. Дистиллированной и опрощенной западной демократии и не снился такой диалог управляющего и управляемых.

В том, что тандем вверг «Систему РФ» в кризис, сыграли свою роль и личностные характеристики Медведева. Несмотря на все натужные и поначалу регулярные попытки нового президента продемонстрировать всем, что он – ну, просто политический клон Путина, в нем тут же разглядели фигуру, которая рано или поздно – но непременно – ослабит гайки режима. Медведева стали воспринимать – в определениях Павловского – в качестве «залога обновления с отложенным стартом», как неожиданно подвернувшуюся «оферту будущего-soft». В этом увидели его миссию элиты, уже изрядно истосковавшиеся за «тучное восьмилетие» по ельцинской вольнице. И Медведев на это повелся – ну, правда же, повелся, это было видно даже по телевизору! Да и гений места – в данном случае Кремля – попутал: институты – институтами, а любой человек по определению слаб перед теллурической силой сакральных топонимов. Он буквально перерождается, оказавшись причастным к ним. Я уж не говорю про другого гения тех же кремлевских мест – в форме военно-морского офицера с чемоданчиком. Нельзя недооценивать сокрушающую силу этих соблазнов!

Тут, конечно, крайне интересно понять, когда и в связи с чем изначальная «не-договоренность» Путина с Медведевым о втором сроке последнего – а Павловский прав: по множеству мельчайших нюансов в период между провозглашением Медведева преемником и его инаугурацией пытливый наблюдатель мог заключить, что по этому вопросу была именно «не-договоренность» (и именно в орфографии автора – что вскрывает дополнительные подтексты той ситуации), – переродилась в очевидную измену молодого друга своему патрону.

Думается, что сам автор отвечает на этот вопрос чересчур объективистски: мол, из-за такой «не-договоренности» начались «риски», причем «с подозрением о партнере как их источнике». И в результате пробуксовки «личной компетенции» Медведев начинает испытывать болезненную ревность к собственным прерогативам: дескать, негоже ему, президенту, постоянно оглядываться на премьера. К тому же за годы президентства Медведева каждый из членов тандема составил свой сокровенный – и тайный от партнера – сценарий на будущее, в котором другой усматривал «заговор». Так, витиевато замечает Павловский, «культ иронической дружбы и верности разбился о государственный быт России».

Однако объяснение автора, почему выродился тандем, выглядит как-то уж чересчур наивно по-черномырдински: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Досадная «не-договоренность» обернулась взаимными подозрениями, заставившими Путина взбрыкнуть и похоронившими – тут автор, понятно, опять о своем Карфагене, который должен быть разрушен, – второй срок Медведева. Как будто всё само собой так сложилось! Как будто не было жестокой схватки в верхах начиная с весны 2011-го, когда Путин буквально в режиме сталинской мобилизации стал создавать ОНФ, демонстративно дистанцируясь от «Единой России»! Как будто отдельные высокие функционеры партии власти в преддверии ее XII съезда во всеуслышание не выражали готовности выдвинуть на второй срок Медведева! Неужели Павловский запамятовал, что сшибка позиций была нешуточной и интрига, кого же объявят президентом 24 сентября, сохранялась буквально до самого последнего момента? «Команда РФ» – если верить вложенным Павловским в ее коллективные уста словам – была абсолютно права, посчитав, когда пошли белоленточные протесты, что «удар в спину» ей нанес именно «коллективный Медведев». Что – неужели самотеком чуть было не случилось русского Тахрира? Полноте!

Диссонанс между тонким авторским пониманием и виртуозным объяснением того, что есть Россия XXI века, с одной стороны, и приводимым в книге ответом на вопрос, почему «дуумвиры» обиделись друг на друга, с другой стороны, заметен даже дилетанту. Обращает на себя внимание и брошенная явно в сердцах реплика: «Сценарий возвращения Путина ведь мог быть человечней разыгран». Да уж куда «человечней» – в смысле манеры, присущей конкретному, возвратившемуся на свое прежнее место человеку. Объяснение, потрясавшее своей обыденностью и заурядностью, – что, мол, рейтинг одного оказывается выше рейтинга другого, – это вполне в его стиле – поставить на место одним словом и сделать это совершенно по-будничному, как бы между делом. Медведеву до такой виртуозности еще расти и расти – это ему не слова в гранит отливать. Странно и то, что Павловский считает сохранение «лжетандема» в виде премьерства Медведева бесцельным унижением последнего. Цель тут есть – и очень даже понятная: в наказание за преданную дружбу ему теперь премьерствовать до скончания века. Уход в якобы укрупненную и якобы судебную якобы власть – это слишком банально и невкусно. А вот заточение друга, не оправдавшего доверия, в замке на Краснопресненской набережной гораздо эффектнее, в том числе и в воспитательных целях для всех тех, которые не умеют дорожить дружбой.

Путин – это Рейган сегодня

Творцу и первому лицу «Системы РФ», естественно, уделено, пожалуй, главное внимание в книге. Оценки Путина и суждения о нем, объяснения его непотопляемости и прогнозы относительно будущего этой фигуры рассыпаны по всему тексту. Возможно, подача размышлений о Путине именно в распыленном виде была задумана автором преднамеренно – в разных местах книги в привязке к тем или иным разбираемым проблемам. Такой ход объясним – Путин вездесущ, и обращение к его образу необходимо всякий раз, когда затрагивается какая-то принципиальная черта «Системы РФ». Подобная авторская логика понятна, но вместе с тем отсутствие концентрированного изложения путинской темы заметно осложняет ее целостное восприятие. Хотя вместе с тем и существенно продлевает срок жизни самой книги. Дело в том, что она написана до «русской весны» и поэтому не учитывает те колоссальные корректировки, которые необходимо сделать в устоявшемся как для критиков Путина, так и для его апологетов восприятии действующего президента после Крыма. Василий Ключевский, говоря о сформировавшемся в обществе после поражения России в Крымской войне общенациональном консенсусе по поводу неизбежности фундаментальных преобразований, писал: «Севастополь ударил по застоявшимся умам». Этой весной Севастополь – как наиболее яркий образ Крыма – через полтора с лишним века снова «ударил по застоявшимся умам», сделав неработающими прежние объясниловки постсоветской действительности. И если бы о Путине было сказано всё и разом в какой-то одной главе, то неактуальность авторского взгляда была бы очевидной и автоматически обесценивала бы всю книгу в целом, несмотря на то, что очень многие из приведенных в ней мнений еще долго не утратят своей злободневности. А так факт сдачи книги в типографию в конце февраля виден либо уж слишком пытливому читательскому взгляду, либо тому, кто не поленился заглянуть на последнюю техполосу.

Хотя отсутствие оценок нового – послекрымского – Путина всё же ощущается. Но этот объективный недочет книги работает на автора. Наблюдения Павловского по поводу того, кем станет и уже становится Путин в ходе «войны 2014 года», – наблюдения, сформулированные еще до начала войны и стопроцентно оправдавшиеся последующими событиями, не попавшими в книгу, – подтверждают квалификацию автора как одного из ведущих политических прозорливцев современной России. И, следовательно, заставляют внимательно прислушиваться к его остальным – не столь конъюнктурным и привязанным к событиям войны – мыслям.


 

«Путин как тема скучен», потому что о нем за полтора десятилетия «сказано буквально всё», заявляет Павловский. Еще на момент закрытия сочинской Олимпиады такая оценка мало у кого могла бы вызвать возражение. И поносившие Путина, и восторгавшиеся им уже который год эксплуатировали свои старые и практически не изменившиеся с конца прошлого века наблюдения. Набор его риторических и поведенческих приемов был всем давно и хорошо известен – забава что наших, что забугорных экспертов сводилась лишь к угадыванию, каким из них он воспользуется в том или ином случае.

Однако искушенный Павловский не просто же так сказал, что Путин скучен именно «как тема». В каком же тогда качестве он не скучен, а интересен? Автор отвечает на этот вопрос, однако довольно лукаво – его ответ можно понимать двояко. С одной стороны, политолог вроде бы как признает, что сейчас мы имеем дело с новым Путиным – таким, каким его прежде не знали. А подобная ситуация уже по определению не может не быть интересной. Но с другой стороны, Павловский почему-то весьма скупо развивает свою мысль. Точно обрывает себя на полуслове – будто хочет уйти от разговора на неудобный для себя вопрос. И это тем более странно, что в другом месте книги он говорит, что в Путине сокрыты разнообразные «темы» «русского государственного мышления» и что сам президент является «крупнейшей авантюрой» этого самого «мышления». Как же так – быть своего рода вместилищем столь интригующих «тем», а самому оставаться «как тема» неинтересным? Неувязка какая-то получается. К тому же вырисовывающийся, но при этом четко не проговоренный автором сюжет – «как тема» Путин скучен, а если он стал интересен, то это уже не «тема», а проблема – ну, прямо в самую масть идеологического месседжа книги.

В содержательном отношении автор утверждает следующее. Специфическая особенность «Системы РФ» – умение «внезапно усиливаться», неожиданно становиться радикальной вплоть до полного игнорирования любых рисков, что и проявилось в ситуации «войны 2014 года». Иначе говоря, «в мире настал Putin's moment», который можно назвать «конфигуратором глобального будущего». Состояние нынешнего мира превращает Путина в «хозяина игры», делая предугадываемыми его «высший взлет и финал». Putin's moment – это для Павловского аналог непродолжительного периода от запуска Советским Союзом первого спутника и до полета Гагарина, автор называет его Sputnik moment. Sputnik moment – классический пример «глобального конфигуратора», то есть феномена, определяющего на какое-то время мировую повестку, вынуждающего «ошеломленных современников» следовать в указанном направлении. Переиграть «глобальный конфигуратор» можно, лишь двигаясь в проделанном им русле. Как замечает автор, Америка сумела обойти СССР своей лунной программой, провозглашенной президентом Кеннеди прямо в день полета Гагарина, только потому, что поначалу ввязалась в космическую гонку, параметры которой были заданы советским «глобальным конфигуратором».

Putin's moment, считает Павловский, – это весь продолжающийся третий президентский срок Путина. На протяжении прошедших с его начала двух с половиной лет президент ведет себя совершенно иначе, чем в предыдущие оба срока. Это «совсем другой человек», который позволяет себе то, на что прежде не решился бы. Он – в отличие от прежнего застегнутого на все пуговицы выходца из КГБ – несравнимо более раскован в высказываниях и проявлениях эмоций. Стилистика его властвования стала подчеркнуто субъективной и глубоко личностной. И это – вопреки наивному мнению элит, что, дескать, именно они – и никто другой – диктуют допустимый для первого лица «уровень лицемерия». Путин, считает Павловский, «больше не лицемерит – он играет», при этом его «наслаждение от игры растет», и одна личина сменяет другую.

То есть суть произошедшей с президентом перемены, по Павловскому, можно охарактеризовать единственным словом – раскрепощение. Освобождение от чего-то такого, что прежде делало Путина несвободным, вынуждало играть строго определенные роли. При этом автор не склонен сводить это освобождение исключительно к взаимоотношениям первого лица с элитами: мол, новый Путин в одностороннем порядке разорвал некогда заключенный с ними конкордат, а элиты это молча проглотили. У Павловского всё выглядит намного тоньше. Да, президент более не считает себя связанным какими-либо обязательствами с элитами, но подобная эмансипация на самом деле гораздо более фундаментальна – произошла абсолютизация персоны, которая теперь воспринимает себя находящейся за пределами обыденных представлений о добре и зле. Автор полагает, что произошедшая с Путиным метаморфоза адекватна состоянию тотального релятивизма, в котором ныне пребывает мир. И такого Путина, смотрящего на мир «разделывающим взглядом», этот самый мир, как оказывается, ждет. Президент теперь «играет в мир» – и подобная игра является поистине планетарной.

Это новое качество первого лица неизбежно отражается и на его положении внутри «Системы РФ», в которой он теперь уже не просто банальная «верхушка пирамиды», а прямо по Гессе – «мастер игры», или magister ludi, на манер Ельцина всё чаще управляющий «загогулинами». Это одна – в целом благоприятная для Путина – траектория, следуя которой он превратился в «мастера игры». Но есть еще и другая траектория – вынужденная, обусловленная жестокой необходимостью, заставляющей президента с помощью игры заниматься «восстановлением невосстановимого» – «харизмы правления». «Невосстановимого», насколько можно понять Павловского, потому что «Система РФ», в которой эта харизма некогда зародилась и достигла небывалых высот, становится всё более аморфной и «входит в полосу потрясений, пройдя которую станет чем-то иным».

Нарастает и другая проблема, которую можно назвать кризисом респектабельности «Системы РФ» как мирового бизнес-партнера: сказывается традиционное российское «пренебрежение к репутации», которая обычно в нашей деловой культуре рассматривается как своего рода «умение сбивать с толку». Отсюда и проистекает восприятие большой «мировой игры» в качестве «серии договорных матчей, где все друг другом манипулируют».

Ситуация для «Системы РФ» усугубляется еще одним обстоятельством. Согласие, которое в свое время дал Запад на то, чтобы РФ заняла кресло СССР, было не безоговорочным, а условным, и условий было два – во-первых, слабость, во-вторых, предсказуемость. Первое условие соблюдается – чего не скажешь о втором: здесь автор подводит к мысли о проблемах, которые могут возникнуть с «геополитической сдержанностью». (Трудно поверить в то, что это писалось еще до «войны 2014 года» со всеми ее последствиями в виде санкций и актов демонстративного унижения России!)

Все эти предостережения «Системе РФ» вообще и Путину в частности в принципе не представляют собой ничего нового. Об «усталости» режима заговорили уже давно, и не счесть сценариев его краха. «Война 2014 года» радикально изменила ситуационный рисунок: выдала власти дополнительный аванс – но тем самым сделала спрос за его расходование неумолимо неотвратимым. Что собой представляет сегодняшний Путин и что ждет его в будущем?

Помнится, в конце 2011-го – начале 2012-го, прямо на фоне белоленточных выступлений, в наших СМИ и блогосфере начали было рассуждать о том, who is Mr. Putin третьего срока. Причем взялись за это как бы даже и не совсем по отмашке сверху: диапазон ненаказуемой инициативы в ситуации, когда тысячи москвичей и гостей столицы мерзли по разные стороны баррикад, оказался тогда неожиданно широким. Однако сколько-либо содержательной дискуссии не получилось. Всё свелось к обсуждению доктринальных статей в «Известиях» и завершилось пересудами о судьбах «узников 6 мая» и толкованием предельно приземленных указов, вышедших тоже в том же мае – но несколько позже появления темы этих самых «узников». С тем и ушли в лето. Потом к Путину быстро снова привыкли – как будто никакой медведевской паузы и в помине не было. Нельзя сказать, что тема нового Путина совсем перестала обсуждаться. Разворот в сторону традиционных ценностей со всеми вытекающими отсюда последствиями для практической политики, конечно, привлекал к себе внимание. Но в нем не чувствовалось главного – стилистической новизны, новой выглядела повестка, но никак не задававшая ее фигура. Поэтому трудно согласиться с Павловским в том, что новым Путин стал прямо с начала своего третьего срока. Все те поведенческие перемены, на которые обращает внимание автор, действительно имели место, но они еще не свидетельствовали о том, что внутри «Системы РФ» «народилось новое тело».


 

Это произошло позже – с начала «войны 2014 года» – и притом казуально, на ощупь, а вовсе не в режиме поступательной реализации некоего продуманного до мелочей замысла. Если Украина и оказалась для Путина ловушкой – о чем сейчас с таким смакованием говорят его критики, – то лишь в том смысле, что оставила ему единственный выход из сложившейся ситуации: стать – наконец-таки – действительно новым, а не имитировать это. И похоже, процесс такого обновления на самом деле начался. Протекает он непросто, очевидны допущенные на этом пути ошибки, причем те же самые, которые Путин совершал и раньше. Об этих ошибках – чрезмерной осторожности во время безвластия на Украине до избрания Порошенко, какой-то уж очень противоречивой поддержке Новороссии, всё более явственно заметном стремлении максимально приглушить процесс самоопределения территорий, контролируемых ополченцами, – сказано и написано предостаточно, и повторяться на эту тему нет никакого смысла. Но главное, что точка невозврата уже пройдена и Путин – даже если очень этого захочет – уже не сможет вернуть себе прежнее амплуа «мастера игры» и виртуоза имитаций, озабоченного лишь глобальными бизнес-проектами «Системы РФ». Поэтому совсем скоро мы либо увидим действительно нового Путина, либо станем свидетелями начала его «яркого, ослепительного, мировых масштабов финала». И прав Павловский, этот финал выльется не в очередную – только на этот раз успешную и многочисленную – Болотную, помноженную на массовое предательство элит, обвальную инфляцию и падение цен на нефть. По-видимому, беда и впрямь подкараулит с какой-то «другой стороны». В любом случае знаковых событий осталось ждать недолго.

И кстати, об амплуа. В советское время наших лидеров очень любили сравнивать с вождем революции и создателем государства: «Тот-то – это Ленин сегодня». Подобное же сравнение можно сделать и в отношении Путина. Только «эталон» в данном случае будет не отечественный, а зарубежный: Путин – это Рейган сегодня. Да-да, именно Рейган! В свое время Рейган стал хозяином Белого дома в неблагоприятное для США время. До него на протяжении почти 20 лет после Кеннеди страну возглавляли невнятные, а то и подавно неудачливые личности. При них нарастали кризисные явления, в мире усиливалась поддержка главного геополитического оппонента Америки – Советского Союза. При Рейгане же всё изменилось. В основных внутриполитических проблемах наметился перелом к лучшему. И главное – Рейгану удалось буквально играючи поставить на место СССР. Он чуть ли не на понт взял коммунистическую сверхдержаву, устроив разводку с придуманной СОИ, деморализовав Москву во многом постановочными, но громкими пропагандистскими акциями и играя, как кошка с мышкой, с недалеким советским лидером, затеявшим фатальную для себя самого и для страны в целом перестройку. И наконец – добив манипуляциями с нефтяными ценами. О просчетах Рейгана, которых было достаточно, сейчас никто не вспоминает – в памяти остались одни лишь победы и успехи этого президента.

Ну, как – разве это умение играть и выигрывать с нулевой суммой никого не напоминает? Я уж не говорю о том, что голливудский мачизм Рейгана – пускай и без рыбалки с обнаженным торсом, – его яркость и эффектность как непременные элементы имиджа президента-лидера, подлинного геополитического тяжеловеса и вершителя судеб мира нашли совершенно неожиданное преломление в образе хозяина «Системы РФ». Тут невольно начнешь мерить «разделывающим взглядом» мир, когда в статусных медиа типа «Форбса» тебя регулярно признают самым влиятельным человеком на планете! Но разве это проявление слабости? Той самой слабости – или «слабой власти», – которая на мировом уровне, как считает Павловский, непобедима – до тех пор, пока «распределяет места» сдающим ей свои позиции?

При всей своей оксюморонной эффектности метафорика «слабой силы» – метафорика, которая, по-видимому, очень дорога автору книги как неожиданная и обезоруживающая своей парадоксальностью находка, – все-таки не та объяснительная оптика, сквозь которую можно разглядеть секрет политической непотопляемости Путина. Да, согласен с Павловским: Путин берет не силой, а чем-то другим. Чем именно? Азартом? В какой-то мере да – и здесь автор книги абсолютно прав, прибегая к образу из «Игры в бисер». Но одного азарта недостаточно: это, конечно, мощный ракетоноситель, но к нему еще требуется и подобающая боеголовка. И вот такой боеголовкой, как представляется, можно считать стильную самость. (Сильный президент – это обязательно стильный президент, как говорит киевский политолог и политический афорист Дмитрий Выдрин.) Таким образом, фишка не в «слабой власти», а в стильной самости, которая особенно привлекательна на фоне несостоявшейся самости режима в целом и выглядит вызовом главному тренду современности – унификации. У нас этот тренд проявляется пока что на уровне стандартизации всевозможных оргдеятельностных форм – причем даже не столько из-за какой-то отсталости от Запада, сколько из-за крепко засевшего в национальном менталитете многовекового приоритета: работа первична, а частная жизнь со всеми прилагающимися к ней причиндалами – вторична. Смешно объяснять усугубляющуюся бюрократизацию всего и вся «злокозненным путинизмом». Режим тут ни при чем – просто мы так приспосабливаемся к этому глобальному тренду. На Западе приоритеты расставлены противоположным образом, поэтому там в первую очередь унифицируются нормы, поведенческие стереотипы, общественное мнение и весь пафос текущей повестки сводится к выяснению того, что лучше – политкорректный гендер или же толерантный унисекс. На таком фоне любая стильная самость – это вызов тренду. Не потому ли сегодняшняя холодная война – в отличие от холодной войны второй половины прошлого века – имеет со стороны Запада явную персонифицированную нацеленность – вплоть до предельно откровенных намеков нашим элитам: уберите Путина – а об остальном договоримся.

Весь вопрос в том, насколько стильная самость Путина способна порождать смыслы. У того же Рейгана с этим было всё в порядке: ослепительная белозубая улыбка и ковбойская удаль заставляли поверить в неизбежность «крестового похода» против «империи зла», причем воинственная риторика ни в коей мере не покушалась на размеренный и привычный ход американской жизни. У Путина так не получается. Просто демонстрировать стильность он может и в режиме заурядной повседневности, а вот для того, чтобы эта стильность дополнялась еще и некой содержательной повесткой, требуется мобилизационная обстановка. Такое сочетание просматривается во всех «реперных точках» его наибольшей эффективности. Поэтому если бы «войны 2014 года» не вырисовывалось, ее надлежало бы придумать.

«Война 2014 года»

При чтении тех мест книги, где Павловский характеризует взаимоотношения «Системы РФ» с миром, возникает стойкое ощущение, что автор писал эти фрагменты в каком-нибудь 2007 году, когда на фоне закулисных торгов вокруг возможной пролонгации президентства Путина было трудно поверить в отсутствие не явного, а некоего незримого внешнего управления. Тем более что разного рода экспромты типа мюнхенской речи воспринимались тогда скорее противоположным образом – как заранее «договорной» месседж, рассчитанный на внутреннюю аудиторию. Пожалуй, впервые за всю постсоветскую историю некоторая ясность в этом вопросе наступила во время августовской войны 2008 года. Тогда, несмотря на легендарный и, судя по всему, обросший множеством деталей и нюансов, отсутствовавших в действительности, разговор Путина с Бушем во время баскетбольного матча на пекинской Олимпиаде, стало понятно, что внешнего управления нет. В противном случае этому внешнему управлению пришлось бы быть чересчур уж хитрым и лукавым – а потому бессмысленным. Ну, а «война 2014 года», в результате которой режим Путина оказался изгоем № 1 в мире, а Россия стала восприниматься «цивилизованным сообществом» как главная проблема, оставляет все меньше оснований для сомнений насчет нашей суверенности.

Что же получается у Павловского? По его словам, «большими деньгами» у нас «управляют западные финансовые власти». Суверенитет, конечно, вроде бы как и имеется, но прикарманившая и превратившая его в «сверхдоходный респектабельный бизнес» «Команда РФ» настолько плотно увязла в своих международных деловых связях и обязательствах, что подобная «коммерциализация суверенитета» привела к возникновению «новой схемы сдерживания России»: через материальные интересы членов «Команды РФ», а не с помощью гонки вооружений, как раньше. В итоге получилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, как бы суверенное существование, но с другой – эта суверенность должна была неминуемо закончиться ровно там и тогда, где и когда «Система РФ» отважилась бы хотя бы немного выйти за санкционированные Западом рамки «петростейта».

Налицо противоречие. Выше – при комментировании авторской фразы, что «фактор глобальной идентичности властей в Кремле» является «решающим», – я показывал, в каком ключе ее следует истолковывать, если следовать авторской логике. Сомнение по поводу суверенного характера режима возникает из-за его смысловой зависимости от Запада, а вовсе не из-за размещенного за пределами страны бизнеса членов «Команды РФ». Здесь же прямым текстом утверждается обратное. Так суверенен режим или нет? Вот и складывается впечатление, будто автор прописывал этот принципиальнейший вопрос еще задолго до «войны 2014 года», когда трудно было высказаться по нему более определенно.


 

Однако отмеченная нестыковка не мешает воспринимать самые интересные замечания Павловского по поводу международной активности «Системы РФ». По всей книге рассыпана масса намеков, совершенно непонятных до марта текущего года широкой аудитории, но свидетельствующих о том, что автор обладал информацией о каком-то готовившемся «Командой РФ» рывке за пределы той «суверенной» ниши, которую Запад определил для России. Например, говоря о присущей «Системе РФ» маневренности, благодаря которой она способна «обратить норму против ее носителя», автор как бы невзначай бросает: «В скором времени, впрочем, нам еще может пригодиться эта неслыханная раскованность». Кто здесь подразумевается под «носителем» некой «нормы»? Запад? Или вот совсем уж откровенно «экспансионистское» заявление: «Система РФ» заинтересована в «русифицированной глобализации». Понятно, что такой глобализация может стать лишь при вполне определенных условиях – когда Россия перестанет быть исключительно «петростейтом». Да, Россия слаба – но именно поэтому она и неуязвима, так как «ее немощи оттачивают мастерство нашей верткости». «Весь сонм наших слабостей» подталкивает «Систему РФ» к какому-то качественному изменению, пускай и дорогой ценой. Ничего страшного, ведь «капитализация через катастрофу» является для нее «самым обыкновенным делом». «Мы в преддверии метаморфозы, которой толком не понимаем», и «суверенная слабость» заставляет «Систему РФ» «отмобилизоваться перед мировой игрой». А «мобилизации Четырнадцатого года» (Павловский выделяет это словосочетание даже графически и многозначительно пишет год словом с большой буквы) вообще могут рассматриваться как «самосбывающийся прогноз». «Команда РФ» слаба – и именно поэтому предельно радикальна, она действует не с помощью «мягкой власти», но через «слабую силу», с помощью которой приготавливает для мира свой «футурошок».

Словом, если правильно расшифровать все эти многозначительные проговорки (а они слишком однозначны и прямолинейны, чтобы их можно было интерпретировать каким-то иным образом), то получается, что к началу текущего года «Система РФ» вплотную подошла к необходимости радикального изменения своего международного статуса. И в данном случае не так уж и важны Евромайдан, Крым и Новороссия: если бы на Украине всё было тихо и спокойно, значит «Команде РФ» пришлось бы искать иные плацдармы для наступления. Ведь на кону стояло главное – необходимость навязывания миру своего, выражаясь словами Бжезинского, «плана игры», новой «глобальной стратегии, опрокинутой внутрь России», – а это уже в терминах Павловского. Вот так в результате предчувствий, чуть ли не тактильного осязания политической атмосферы, а может, и благодаря обладанию какой-то эксклюзивной информацией появилась на свет формула – «война 2014 года», где непривычно обозначенный «Четырнадцатый год» должен был посылать читателю недвусмысленный месседж.

Интересно, как Павловский представлял себе развитие «войны 2014 года», когда та еще не началась, но ее неизбежность была для политолога бесспорной. По его мнению, отказ России от «сдержанности» автоматически приведет к тому, что сырье примется «легчать». Попытки же ответить на эту ситуацию «реалполитически» столкнутся с «реальным отпором», в результате чего «сформируется обширный очаг мирового конфликта, о котором пока рано говорить». В результате «столкновения с миром» «Система РФ» будет ввергнута в «шок», который спровоцирует ее на «импровизации на глобальной сцене», последствия которых окажутся «не представимыми» ни для нее самой, ни для «мировых игроков». Что-то из перечисленного сбылось буква в букву, а что-то еще впереди...

Однако расшифровка витиеватых формулировок Павловского – как, впрочем, и любых пророчеств – имеет свой предел. Узнавание в происходящих событиях намеков и иносказаний, сделанных еще задолго до того, как эти события еще только стали вырисовываться, рождает соблазн во что бы то ни стало расшифровывать прорицания до конца. Возникает своего рода драйв декодирования, который легитимирует практически любые истолкования тех откровений, которые пока что упорно не просматриваются в окружающем мире. Вот, например, один из таких энигматичных пассажей книги: «Эпоха затемнения глобальной среды оставляет Системе РФ лишь невыгодную функцию генератора хаоса». Причем, точно для поддразнивания, слово «затемнения» опять дано курсивом. Что подразумевается под «затемнением глобальной среды»? Реанимация на фоне войны на Украине западного консенсуса эпохи холодной войны прошлого века – процесс, не оставляющий никаких светлых для нас пятен за пределами РФ? Или что-то другое? Да в конце концов, так ли уж это важно – ведь смутное ощущение того, что неумолимо надвигается какая-то новая, иная реальность, чувствуется буквально кожей. И на этом фоне сужение коридора возможностей «Системы РФ» до роли планетарного «генератора хаоса» начинает восприниматься даже с некоторой надеждой, ибо создающий хаос по идее должен наилучшим образом с ним управляться.

Главным итогом войны – надо так понимать, что вне зависимости от ее исхода для режима, – Павловский считает «ответ на неудобный вопрос – есть ли суверен внутри номинального суверенитета», ибо для появления суверена необходим враг. Именно поэтому война станет «взыскательным политологом», «силой, которая систематизирует всё, систематизация чего не довершена в славное довоенное время». Если же говорить о «шансах Системы РФ на место в будущем послевоенном мире», то автор оценивает их как «всё еще значительные»... Кажется, еще чуть-чуть – и политолог не удержится и в азарте сделает свою ставку на тот или иной исход «войны 2014 года». Наверное, именно поэтому – дабы избежать ненужной откровенности – он и обрывает книгу буквально на полуслове.

* * *

У Вадима Кожинова есть эссе «Маркиз де Кюстин как восхищенный созерцатель России» – об известных путевых записках, вот уже более полутора веков считающихся хрестоматийной классикой русофобской литературы. Кожинову удалось убедительно показать, что если сочинение французского путешественника и можно считать русофобским, то лишь в прямом смысле этого слова, то есть вызывающим страх перед Россией Николая I, но никак не в смысле очерненения и дискредитации всего связанного с Россией, как в последнее время мы привыкли понимать русофобию. Более того, на примере многочисленных цитат из сочинения де Кюстина Кожинов продемонстрировал, что его герой не только испытывал перед нашей страной нечто наподобие священного трепета, но даже открыто восторгался ею и пророчил России великое будущее... Эти систематизированные Кожиновым кюстиновские откровения невольно вспоминаются, когда читаешь книгу Павловского: та же эпическая метафорика, та же буквально гностическая эстетизация темного демиургического начала (правда, здесь – с вполне определенными портретными чертами), то же преклонение перед бескрайним и притом пустынным, неосвоенным пространством исторического бытия. Ну, в самом деле, разве не с наслаждением произносится фраза: «Управляя РФ, имеешь дело с масштабом России, а он не просто площадь ее территорий»? И неужели не проступает плохо скрываемое любование Путиным в словах, что он является «крупнейшей авантюрой русского государственного мышления», что его ждет «яркий, ослепительный, мировых масштабов финал»? Как не замереть от того послевкусия, которое возникает от прочтения, например, такого пассажа: «Путин виновен лишь в том, что у русских нет для него ни Полибия, ни Тацита. Сегодня с равным основанием можно сказать: вот один из величайших русских политиков. Или – вот один из опаснейших людей, оказавшихся во главе государства»? Цитатник изящных выражений, свидетельствующих именно о кюстиновской завороженности автора тем, что он описал в своей книге, можно продолжать еще долго.

Странному и неожиданному сопоставлению Павловского и де Кюстина – а точнее, Павловского и Кожинова, этих обитавших на разнесенных далеко друг от друга этажах советского и постсоветского миров мыслителях, – можно дать неожиданное, но верное объяснение. При всей непохожести обоих писателей их роднят пройденные в молодые годы школы – Бахтина одним и Гефтера другим. А такое образование на протяжении всей последующей жизни постоянно напоминает о себе тем, что получившие его видят мир не так, как все остальные, и понимают многое, наглухо закрытое для других. Хочется верить, что творческое наследие Кожинова, гениально прозревшего многие прикровенные механизмы русской политики XX века, еще будет по достоинству оценено. И есть надежда, что Павловский сейчас, после того как он перестал быть кремлевским консультантом, сможет более откровенно – в смысле не «сливов», а неангажированности – поведать, что собой представляет тот режим, в котором мы живем и к созданию которого приложил руку в том числе и сам автор «Системы РФ». Настоящая книга – важный шаг в этом направлении. Да, «Система РФ» спорна, а местами просто далека от действительного положения вещей. Но главным и неоспоримым достоинством книги является то, что после ее выхода говорить об эпохе Путина в старой системе координат уже просто нельзя – особенно в обстановке военного времени.

Источник: www.airo-xxi.ru

Joomla Templates and Joomla Extensions by ZooTemplate.Com